Reiner Maria Rilke
Райнер Мария Рильке
1875-1926
(с немецкого)
Опасение
В увядшей роще зреет птичий зов,
Бессмысленный в такой увядшей роще,
Но все же зреет этот зычный зов
В тиши его рождающих часов—
Большой как небо над увядшей рощей.
Послушно все стремится в этот крик:
В нем словно затаилось все на свете
И словно льнет к нему великий ветер,
И та минута, что вот-вот придет,
Пугается, как будто зная вещи,
Которые накличет крик зловещий—
И все от них умрет
Pont du Caroussel
Слепой что у перил моста застыл—
Замшелый словно древние руины,
Он вечно тот же: сумрак середины
В круговороте реющих светил.
К нему не долетает звездный час.
Вокруг него—и лоск, и блеск, и пляс.
Средь паутины путаных путей
Он—праведник, хранящий смысл дорог;
Он—темный, угрожающий порог
Подвала под весельем площадей.
Осень
Издалека листва слетает к нам,
Как будто это в небе вянут клены,
Слетает неохотно, изумленно.
Окалина созвездий неуклонно
Сквозь бездны пролетает по ночам.
Мы облетаем все. Моя ладонь,
Другая вслед ей—вянут. Это—всюду.
И все же некто есть. И этих листьев груду
Безмерно бережно в ладонях держит он.
*
* *
Люблю часы, когда в душе потемки,
Когда мой ум от их глубин зависит,
И в них, как будто в строчках старых писем,
Читаю жизнь свою, как древний миф—потомки
И глухо слышу все, что было громким.
Тогда я понимаю, что живу
Вторую жизнь: без срока, без мерила.
И я как дерево, что зрелую листву
Простерло над пригорком где могила,
И мальчика мечту осуществило
(Которого ласкает теплый корень)
Развеянную с песнями и горем.
* * *
Что, Боже, сделаешь, когда меня не станет?
Я—твой стакан (мной кто-то об пол грянет?)
Я—твой нектар (мой вкус лишь нёбо ранит?)
Я—твой наряд, я—цель твоих стараний,
Ты смысл утратишь без меня.
Я не оставлю ни камина, ни огня,
Ни добрых слов, ни ласки, как бывало,
Меня терять—с гудящих ног усталых
Сандалии привычные ронять.
Твой старый плащ с плеча упал ...
Твой взгляд, которому я щеку
Дарил как пуховик высокий,
Пойдет слоняться одиноко,
Пока на западе далеком
Не ляжет в лоно жестких скал.
Строфы
Есть тот, кто всех берет в ладонь
И как песок сквозь пальцы сыплет сразу.
Но если выбрал—по его приказу
Ваяют в мраморе прекрасных королев.
И к каменным навек притихшим женам,
В мелодии покровов обряженным,
Ложатся короли, окаменев.
Есть тот, кто всех берет в ладонь
И как клинок с изъяном гнет, ломая.
Он с нами сжился, жилы заселив,
С ним кровь течет в прилив или отлив.
Не верю в то, что он несправедлив,
Хотя молва о нем идет плохая.
На сон грядущий
Я хотел бы, склонясь над каждым,
Убаюкать, как шум дождя,
Я хотел бы с тобою дважды
Быть: в твой сон и назад ведя.
Я хотел бы единственным в доме
Помнить: ночь была холодна,
Я хотел бы выслушать громы
Леса, неба, тебя—до дна.
Окликает часов будоражащий бой,
И время на всем как роса.
А мимо проходит кто-то чужой,
Тревожит чужого пса.
Везде тишина. Мои глаза
Держат тебя в тюрьме,
Нежно сжимая, но прочь скользя,
Если вещь шевельнется во тьме.
Одиночество
Дождь, одиночество—нет ближе аналогий.
Навстречу вечерам, как из берлоги,
От берегов далеких и пологих,
Из моря—к неизменным небесам
Восходит и стремится к городам.
Дождь сеется и утро—вполнакала,
Но если видят свет кариатиды
И два любовника, что попусту искали,
Расходятся в печали и обиде,
И если двое, что друг друга ненавидят,
В одну постель уложены навеки—
То одиночество стекает в реки.
Глаз, утомленный бегом прутьев, сужен,
Брезгливо отвергая всякий свет,
Как будто мир лишь прутьями запружен
И ничего в нем кроме прутьев нет.
Бесшумный шаг, покорный произволу,
Вращается на крохотном кружке,
Как танец мощной силы на приколе
У воли, что застыла в столбняке.
Порой в завесах глаз мелькнут пробелы,
И тихо входит образ. И тогда
Он шествует сквозь грозный сумрак тела
И гаснет в сердце без следа.
Конец осени
Я вижу с недавних пор:
Всё выглядит иначе.
Что-то встало, давит до плача
и мучит, и бьет в упор.
Покорных крон урон—
в листве перестрадавшей;
от опадающей к павшей
медленный уклон:
я прошел протяжный простор.
Вот и клены в парках опали,
пусты параллели аллей.
Мой вгляд уходит в провалы,
где дали у неба в опале
признали, что их угнетали
тучи свинца тжелей.
Продвижение
Всё явственней шумят мои глубины,
всё громче жизнь моя в плотины плещет.
Становятся роднее мне все вещи
и зримей образы, и красочней картины.
Я в безымянное проник до половины:
И мысли мечутся немолчной птичьей стаей,
из кроны дуба к облакам взлетая,
и чувство, брызги рваные взметая,
ныряет в омут как на спинах рыб.
Инициалы
Из безграничных страстей невысоко
бьют наших малых поступков фонтанцы,
нити которых никнут до срока.
Но все же их истинные истоки,
нашей радости мощные соки
открываются в слезном танце.
Одинокий
Как пересекший тридевять морей,
брожу я среди тех, кто у себя повсюду;
здесь гроздья дней наполнили посуду,
но мне одно далекое видней.
В моё лицо взглянуть—как в мир попасть,
что обжитой не более луны,
но здесь в покое не оставят страсть,
и все слова у них заселены.
А вещи мною взятые сюда—
как символы непостижимой веры—:
в своем великом мире это звери,
а здесь они немеют от стыда.
* * *
Сосед мой Бог, ведь я не без причин
Тебя в ночи тревожу громким стуком,
Но лишь тогда, когда совсем ни звука
Из комнаты где ты один.
Быть может в чем-то у тебя нужда,
Там ни души, а твой стакан порожний?
Я начеку. Дай знак, хотя б ничтожный—
Приду всегда.
Меж нами только тонкая стена
По воле случая, но если чей-то рот—
Твой или мой—вдруг кликнет, то она
Неслышно упадет,
Распавшись на щиты:
Портреты, на которых—ты.
Перед тобою как молва—твои же лики,
И если вдруг во мне проснется свет,
Которым глубь моя тебе пошлет привет—
Он раздробится по окладам в блики.
А дух мой, обессилевший насквозь,—
Безроден если он с тобою врозь.
К юному брату
Вчерашний мальчик, средь неразберих:
В кромешной тьме, мол, крови не убудет—
О радости, не о восторге разум судит;
Ты вышколен как будущий жених
Для тьмы невест, но стыд—твоя из них.
Гнет Зова на тебе все тяжелее,
Все плечи мира враз обнажены.
На чинных ликах бледных как лилеи
Огнем незванным пятна прожжены;
И чувства как бесчисленные змеи,
Окольцевав все то что так алеет,
Напряжены под пряный такт зурны.
Ты вдруг совсем один как непотребный,
С ладонями, что так тебе враждебны—
И если волей волшебства не совершил:
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но тут как сквозь ночных кварталов дебри
Бредет молва о Боге в недрах жил.
* * *
Последний дом села так одинок
Как будто он последний на земле.
Дорога у села скользнув меж ног
уходит и теряется во мгле.
Деревня, что лишь краткий переход
из дали в даль, предчувствием гнетет,
тропинка огибает темный пруд.
Тем, кто ушел—идти за годом год,
И многие, видать, в пути умрут.
Schlußstück
Der Tod is
groß.
Wir sind die seinen
lachenden Munds.
Wenn wir uns mitten im Leben
meinen
wagt er zu weinen
mitten in uns.
Завершение
Смерть необъятна.
Мы – ее слава,
Мы – ее смех.
Когда нам снится, что жить – наше право,
Смерть властным плачем
будит всех.